Великолепный кардшаринг или шаринг карт доступа к закрытым каналам спутникового ТВ.

***

У академика Ивана Георгиевича Свинцова с утра побаливало сердце. Ему бы полежать, успокоиться, а он решил: «Ничего, приму капелек, сяду работать, втянусь — оно и пройдет!»

Так я сделал. И действительно, стало легче, боль прошла, работа спорилась. Но вдруг без обычного предварительного телефонного звонка явился племянник Ивана Георгиевича (сын его покойной сестры Анны Георгиевны) Евгений Яковлевич Мышкевич — кандидат наук, сотрудник кафедры в техническом институте. Явился и сидит, рассказывает анекдотики, похохатывает, а у самого глаза бегающие, неспокойные, далекие.

«Что-то ему от меня нужно!—думает академик, крупный старик с простым лицом львиного доброго склада. — Так просто он не является! Просил бы уж скорей, а то сидит, разводит дипломатию!»

Но Евгений Яковлевич — весь выутюженный, гладкий, преждевременно увядший, с яйцеобразным черепом, .на котором аккуратно причесанные редкие волосы кажутся натянутыми струнами, — не спешит: сначала надо дядюшку развлечь, привести в хорошее настроение, а тогда уже.

— А вот еще, дядя Ваня, из нашего фольклора, — говорит он, мило улыбаясь. — У меня записано. Послушайте-ка!

Кандидат наук вынимает из кармана модного пиджака с опущенными покатыми плечами бумажку, надевает очки в светлой оправе и громко читает:

— «В помощь начинающему ученому. Совет первый. Помни, что списывание с одного источника — это плагиат, с двух—компиляция, а с трех и более — диссертация». Остроумно, правда?

Академик произносит в ответ нечто неопределенное— не то «гм!», не то «да-а!», — но все же улыбается. Ободрившись, Евгений Яковлевич шарит глазами по своей бумажке и снова читает вслух:

— «Совет третий. Не пиши коротко. Краткость свидетельствует либо о большом таланте, либо о скудности знаний. Коллеги не простят тебе ни того, ни другого». Тоже неплохо, а? А вот — послушайте! — из раздела «Подбор оппонентов».

С тем же выражением изящной иронии на бледном, малокровном лице Мышкевич, потравив очки, читает:

— «Избегай приглашать в оппоненты молодых ученых. Они только еще завоевывают себе место под солнцем и всегда рады воспользоваться случаем, что бы показать себя и опорочить других. Более удобны в качестве оппонентов местные заслуженные деятели науки...»

Внезапно он начинает сильно кашлять, краснеет и говорит:

Ну, тут дальше неинтересно, дядя Ваня! Лучше вот...

Нет, нет, читай, раз уж начал!

Извольте! — пожимает плечами собиратель фольклора и читает: — «Более удобны в качестве оппонентов местные заслуженные деятели наук, ибо. в старости все мы делаемся если не добрее, то, во всяком случае, ленивее»

Опустив бумагу со своими записями, он видит устремленные на него, насмешливо прищуренные, пронзительно светлые стариковские глаза и, смутившись, заявляет с излишней горячностью:

— Но к вам, дядя Ваня, это уж никак не относится!

- Относится, племянничек, относится! Я действительно стал ленив, как старый кот. Вокруг него мыши снуют, а он сидит', подлец, смотрит и только хвостом этак благодушно туда-сюда Г*

— Не кокетничайте, дядя Ваня! Я всегда поражался и поражаюсь вашей работоспособности. Не жалеете вы себя. Нельзя так!

Иван Георгиевич чувствует, как снова у него в левой стороне груди возникает тупая, щемящая боль, будто чья-то большая, грубая рука сжимает изнутри сердце. Сожмет и отпустит, сожмет и отпустит.

— Ты извини меня, Женя, — говорит академик, невольно морщась,—но ты пришел без звонка, а я хоть и ленив, но все-таки должен еще... мышей ловить. Мне за это жалованье платят. Если у тебя есть дело какое ко мне, говори, голубчик!

— Откровенно говоря, даже не дело, а... просьба, дядя Ваня!

— «Давай», как теперь говорят. Слушаю тебя.

— Я вас очень редко беспокою, дядя Ваня. И сейчас бы не обратился, если бы...

— Да ты не подъезжай, говори прямо!

— Трудно так... без преамбулы. Как вам известно, дядя Ваня, кандидатскую степень я получил давно, десять лет тому назад...

— Между прочим, теперь ты бы так просто степень не получил, дорогой племянничек. Сейчас требования жесткие, строгие. И это правильно, конечно!

— Безусловно, дядя Ваня. Но я ведь не занимаюсь научными исследованиями... Я сотрудник кафедры в учебном институте, веду свою преподавательскую работу, а от меня требуют, чтобы я (Мышкевич делает насмешливую гримасу и разводит руками) «двигал вперед науку». Новая мода!.. Как вам это понравится!

— Обожди, — сдерживаясь, говорит академик,— а зачем же тогда ты писал кандидатскую диссертацию? Зачем, извини за грубость, лез в ученые?

Тонко улыбаясь, Мышкевич парирует:

— «Ученым можешь ты не быть, но кандидатом

быть обязан». Тоже из фольклора, дядя Ваня!

Согнав улыбку с тонких губ, он продолжает серьезно:

— Наши институтские «вожди» и «вождицы» сейчас просто землю роют. Подавай им научные достижения по каждой кафедре! А учебная работа для них — это так, пустяки!..

— Учебная работа, конечно, не пустяки. Но знаешь, как говорил Пирогов? Научное без учебного все-таки и светит и греет, а учебное без научного только блестит. Ты десять лет назад выдал вексель — пришло время платить. Изволь светить и греть!.. Ты со мной на эти темы никогда не говорил, Женя, я не знаю твоих дел (виноват перед тобой — мало интересовался!), но неужели ты за все эти десять лет... ничего не сделал для науки?

— Дядя Ваня, но вы же знаете... как мучительно я разводился с Соней... Но вообще я все это налажу... впоследствии. А сейчас мне нужно помочь.

— Как помочь-то?

— Не я один в нашем институте в таком положении... Косякин, Палашевский тоже в свое время «остепенились» и тоже у них — ноль целых, ноль в периоде. Но ведь знаете, как у нас? Нужен козел отпущения. И именно меня хотят сделать козлом, мне это точно известно. Сунут в печать в качестве «отрицательного примера» — и пойдешь вращаться. А тут скоро должно освободиться место доцента, я хотел участвовать в конкурсе... Я не собирался вас беспокоить, пошел к своему шефу, но эта трусливая свинья сказала; «Евгений Яковлевич, мне за вас неудобно хлопотать, скажут: личные мотивы. Попросите вашего дядю, он авторитетный человек, ему стоит только снять трубку » В этом отношении он, конечно, прав. Если бы вы позвонили.

— Кому?

— Секретарю нашего партбюро Реброву Николаю Ивановичу... Вот его телефоны. служебный и домашний.— Мышкевич кладет на стол академику заранее приготовленную бумажку с номерами телефонов.— Позвоните, дядя Ваня! И скажите буквально два слова. Он будет страшно польщен. И, конечно, все сделает!

Академик молчит. Мышкевичу кажется, что дядя смотрит на него сочувственно, и кандидат наук усиливает натиск.

— Вы, дядя Ваня, купались когда-нибудь в море в прибой? Наверное, купались. Знаете, идет волна. Большая, белогривая, сердитая. Сейчас подхватит, перевернет и ка-а-ак хлопнет о гальку — нахлебаешься! Что делает опытный пловец? Он ныряет под волну, она проходит у него над головой — и все в порядке! Вот и для меня сейчас главное — пропустить волну!

Грубая, безжалостная рука снова сжала и отпустила сердце Ивана Георгиевича. Он говорит медленно, с трудом:

— Значит, ты хочешь, чтобы я позвонил твоему... как его?.. Реброву и попросил тебя, кандидата наук, освободить от науки?

— Не освободить, дядя Ваня,—обижается Мышкевич, — а не трогать... пока... Вы же знаете, как я эти годы мучился с Соней! Не до науки было!.. Но если вам это все так трудно... я не настаиваю.

Склонив яйцеобразную голову, он принимается рассматривать свои ногти.

Ах, как хочется Ивану Георгиевичу затопать ногами, закричать, выгнать вон из своего дома этого жалкого мозгляка, но надо жалеть сердце. И он, испытывая одно лишь желание — чтобы племянник ушел из его дома как можно скорее, — глухо произносит:

— Ладно, поговорю... как-нибудь. Но не с Ребровым, я его не знаю, а с вашим директором. Встречу и скажу... при случае. А сейчас ступай, Женя. У меня срочная работа, и я... чувствую себя неважно. Извини, брат.

Однако Мышкевич не уходит. Если уж дядя «клюнул», надо «подсечь» и «вытащить».

— Позвоните сейчас, дядя Ваня, при мне, а то забудете. Ну, что вам стоит!

— Нет, нет, потом! Иди!

— Дядя Ваня, я вас так редко о чем-нибудь прошу!

Редко, да метко!

Дядя Ваня. ну, чтобы я был спокоен! Позвоните!

Звонкая, веселая ярость вдруг овладевает всем существом Ивана Георгиевича. Одним рывком он придвигает к себе настольный телефон, набирает номер, записанный племянником на бумажке, и, глядя на кандидата наук в упор круглыми от бешенства глазами, говорит в трубку:

— Товарищ Ребров! С вами говорит академик Свинцов... Вот что: если мой племянник, кандидат наук Мышкевич, в разговоре с вами позволит себе ссылаться на меня, знайте, что я этого права ему не давал! Я считаю, что кандидаты наук должны заниматься наукой. А бесплодные смоковницы нам не нужны, — это слишком дорогое удовольствие для народа!..

Он с силой кладет трубку на рычаг и, откинувшись на спинку кресла, смотрит на ошеломленного племянника.

— Иди, — говорит Иван Георгиевич тихо, — скажи Зинаиде Николаевне, что у меня очень болит сердце... Пусть даст мне капли... Иди, я не могу тебя- видеть!

Мышкевич молча поднимается и на цыпочках выходит из дядиного кабинета.

В столовой сидит и что-то вяжет Зинаида Николаевна— пухлая, седая, румяная, как девочка, старуха— жена академика.

Дядя просил дать ему капель, — сообщает ей Евгений Яковлевич.

Боже мой, что с ним?!

Наверное, приступ стенокардии. Позвонил по телефону, понервничал...

Как позвонил?.. Я всегда выключаю телефон в это время!

Мышкевич смотрит на старуху, и расстроенное, кислое лицо его проясняется.

«Значит, он меня просто попугал? — соображает Евгений Яковлевич. — Обожду, пока успокоится, а потом. нажму снова.»

— Я еще не кончил разговаривать с дядей! — говорит юн Зинаиде Николаевне, которая, высоко подняв пузырек c лекарствами, тревожно отсчитывает падающие в рюмку с водой тяжелые пахучие капли. — Я обожду. Ему станет лучше; и мы продолжим.

И, аккуратно расправив складку на брюках, кандидат наук плотно усаживается на диванчик, стоящий рядом с дверью в дядин кабинет.